I’ve seen the ocean rise and collapse suddenly, onto the flat surface of the dry-sand beach, unawaited. I’ve seen the ocean rise magnificently and disperse in the myriad of swollen drops, crystal blue.I’ve seen the ocean sunk into the abyss created by the current. I saw it flash and die, and turn into still, powerless water.And then I plunged into it, and saw its bottom near the shore, and fear gripped me and my chest was filled with burning coldness.
Poetry
I see hollow faces at the window, dead skin pressed tight against the glass.I see faces without eyes, raking the pane with their ragged claws.They encircle the building; the glass bends, almost shattering into razor shards.Ik zie ze achter mij staan, hun ogen verstild, gehuld in het grenzeloze zwart.Their red insides are smeared with disenchantment.
One of the nearby suns before us brightly flares.From festive, sparkling rays, warm joy pours forth.The beams, in daring places, ruffle shadows on the windows.And with the shattering of glass, the fragments fall.
The snowy earth is dancing with us, leaning sideways.In thawed spots, the soil exudes its scent—Soil clad in yesteryear’s grass, still green on top.The grass ascends toward the sun, which dries it bare.
A wave of calm, pacific colors rolls across the field.Beyond, the endless vast extends its lone embrace.I witness birds dart swift along the forest's edge.I turn into a bird myself and fly away into the ageless distance.
My friend had a lynx – no, not quite: it was a cat resembling a lynx, with tufts atop its ears.No, it was a tiger. And that person wasn't my friend. They were an acquaintance who told me this story.That person was me.It was my cat, who I thought looked like a tiger. But in reality, it was a lynx.When I remembered this story, I went to a riverwalk and fell into the water.After a while, I was rescued.After several hours, I was home.Then came the evening.
And then they died and went into the intricate places of the uncertainty, and brought the world to its chaos, to its misery, enchanting the void, embracing the coldness of the finality. And I jumped tall buildings, and I swam in dark oceans, and I savored the world, I savored the entertainment. I blew up the world, and it died, and I lived, and I perished into the unknown void of the unconscious places. There is nothing more to say. There is nothing more to discover. I'm the void's master. I'm the underground of all the military resistance.
A cow comes into a store to buy whatever, and hits its head thrice upon the counter. It bursts, and the cow laughs, and I stand in the corner in silence. The cow then unwinds, unwhirls, and nothing in the store changes, besides the felt sense of what living creatures can perceive. In the end everything dies, and the cow preliminates it in its scorning ways. Whether you choose that store, or an eternal field - is your sole exact discretion.
The cow laughs, shatters, introduces itself viciously. And I am - for all reasons - righteous, indescribably alone. All of it is being bashed - it torments, endlessly and cautiously, the very essence of our disagreement.I feel the need to vomit. The arc is gone, the rain has come here to suffer.
I had a friend who went into the forest to experience the illusion of darkness. She would sit before a birch and listen to it weep, and she would cry, and her tears would sprinkle the earth, upon which flowers would grow – flowers of death and belonging to the void. She would spend her time in her apartment near those woods. She was – melancholy, and her days would repeat in the same manner ceaselessly.
Она плакала в лесу, едва скрывшись за ветвями от света, будто бы, скрывшись от света, она скрылась бы от взора страха. Но страх уходил на второй план, а плач и слёзы, вырывающиеся из-под глазниц, тяготили глазницы, и всё забывалось, становилось прежним, — на некоторое мгновение. Потом опять тьма, обволакивающая всё вокруг. Потом радость. Слёзы вызывали чувство эйфории в глазах, глаза исплаканные, красные, слегка опухшие, полностью в эйфории. А страх был сзади. Он был и сбоку, но сбоку видно. А спереди страха не было. А обернуться назад страшно. И сколько же можно? Не оборачиваться же каждые несколько секунд, прошедших после последнего оборота, когда страх уже успел накопиться снова.Так длилось обычно долго: тяга продолжать была сильна.
Она взглянула на обернувшееся дерево, берёзу — расцветшую от взора ночи, истрёпанную от сонного воздуха, зоркую, величавую. И смотрела так на древо непрестанно. Потом боком глаза смотрела в тьму леса. Лес грохотал, измождённый людским заселением. Тьма громыхала, восторженная людским присутствием. Где-то дома было уныло, пусто, и не стало бы по-другому, будь она там, — а в лесу было празднично.
Трава под ногами холодела, воздух прохолодел ещё раньше. Но был свежим. И вдох его в лёгкие был так приятен, что чувство эйфории — текущее от лёгких к шее, от шеи к верху головы — отводило страх на задний план. Там, сзади, вдалеке, страх растворялся, там он становился тёмным облаком, созданным в воображении. Там он забывался, становился туманным, проявляющимся лишь эмоцией в теле, лёгкой тяжестью в груди.
Наконец-то, после ожидания — когда чувства притупились: ни страх более не проявлял влияния, ни эйфория более не наполняла оболочку тела — она ринулась к свету, просачивавшемуся из дали, где разреженные ветви образовывали выход из леса. Она шла по фонарным улицам, асфальтовым улицам, улицам покрытым брусчаткой, землёй и грязью, окружённым домами, в которых спали сотни людей. Сотни настоящих, живых людей. И жизненность эта излучалась теплом, исходящим от бетонного покрытия домов, согревая улицы, достигая девушки, которая боялась улицы больше, чем ночного леса, и потому шла на пределе скорости, достижимой, когда ещё не переходишь на бег.
Наконец-то она достигла подъезда; искала ключ, всё время ощущая преследование, и мутное чувство, витающее в конечностях, вокруг, в теле, полуразмытый страх. Она достала ключ, ощущая каждое своё движение, каждый звук, металличность, жёсткость ключей, как будто пытающихся покинуть её руку. Поэтому она держала их крепко, чтобы они не вылетели из руки и не унеслись ветром вдаль. Она поднесла их к домофону, он открылся, и она быстро проскочила в подъезд, прикрыв за собой домофонную дверь, держась за выпуклость для кнопки, и быстро побежала по лестнице вверх и, когда услышала как домофонная дверь закрывается, страх опустил с неё свои оковы. Она поднялась по лестнице, открыла дверь в квартиру, прикрыла её, затворила ключом, страх исчез.
Дома её обволакивало затёкшее чувство скуки. Чувство абсолютной пустоты, от которого невозможно было отвлечься. Оно настолько проникло в её плоть, что даже холодный взгляд её не мог онемить эту опустошённость. Но окружая себя хладностью, она заглушала его частично. Любое движение, план, стремление вызывали неумолимое опустошение, невозможность хоть на несколько секунд испытать облегчение. В её груди метался отчаянный бред, а голова её наполнялась тяжестью.
Через столетие люди будут думать, что прошлые поколения не испытывали тех истончённых переживаний, что так близки и неумолимы новым людям. Что их страдания исключительны, особенны и тщетны. Что мир — такой всеобещающий и праздничный, повернувшийся к ним спиной, расправивший и возводящий руки к толпе, — их не видит и не ощущает. Через несколько столетий люди узнают обо всём, что было раньше. Через миллионы лет мир разорвёт на части. Уныние будет царствовать внутри, снаружи и в самой дальней точке вселенной. Через миллиарды лет люди станут счастливы.
Mijn asgrauwe tranen vallen op het levenloze loof.Bladeren - vaalbruin, verrot.De vrieswind drijft ze af naar de horizon der eindeloze kilte.
Вдалеке стоял лес, разбросанный по окраинам города.Солнце, садясь, блистало.Птицы взлетали к небу.Птицы кричали солнцу.Солнце, прощаясь, гасло.
Ночь укрывала лесные просторы и город.Город, почти уснувший, вспыхнул вдруг разноцветным пламенем жизни.Пламя вздымалось к небесному своду,Свод загорался в жёлтых оттенках.
Лес оставался тёмным.В мрачно-зелёных его массивах веяло тишью.Сверху беззвучно сияли звёзды.В звёздах виднелись птицы, и, опускаясь вниз, засыпали в тиши деревьев.
Я шёл по улице, увидел солнце, расстроился. Расплакался, потом встал, пошёл дальше, упал в лужу. Вытерся и был счастлив.
Он стоял на вершине холма, наблюдая за дождем, капающим во все стороны. Потом дождь закончился. Он спустился вниз, а его жизнь стала прежней.В один момент ему надоела обыденность, и он вернулся смотреть на дождь. Через некоторое время ему надоел дождь, и он взлетел в воздух.Я встретил его около одного из домов, где он рассказывал, как в детстве собирал с отцом жёлуди. Из желудей они мастерили комнаты, из комнат здания, а здания украшали мебель.Он говорил, что в раннем возрасте мечтал быть космонавтом. Я же мечтал быть актером. А оба стали писателями. Когда писал он — падали звёзды. Когда писал я — загоралось солнце. А жизнь оставалась прежней.Так прошло много лет, пока он не стал космонавтом, а я — актером. Он улетел ввысь, а я остался играть в зданиях.
Я видел встречный ветер,размытый за окном автомобиля,трепещущий миллионом мрачных капель,в них отраженье фонарей,один из них перегоревший, другой — другого цвета.Вокруг темно, сквозь сине небо льётся сумрак.Чрез мрачно небо льётся облачная пыль —освещена то ли луной, то ли светами мира.Луна закрыта облаками,они слегка прозрачны, невесомы.Я засыпаю сладко на сиденье заднем.Я слышу шум машин, летящих мимо,Потом не слышу ничего.Я сплю.
I saw a lion made of lion and of other parts.Its mouth devoured bodies laid in front.Its maw entwined was with its vigor endless.And in the sadness of its eyes I saw the void consuming life.I, standing far away, once caught its understanding gaze.Its weary paws were tired of its fate.It never wanted what it was, nor was it joyful in its way.Entangled with the place by someone else’s crooked will.I would unchain him, but my courage waned.And at the end of day it bound was to be death.
sulfury quandary for trying entree is -In stride ensnared dry - boast! pride enslavedIn bly dance arc, rolled in a rave,Imprisoned and enclos'ed in its slightestI slought an eye den, crowned in its depth,Rolled further into ground prior.And bushes anchor, drowned in their face.Red-fraught irradiance brought anger -Right and endlich.